Наконец позвонил сам Ибрагим Шалвович, которого Каха считал давно усопшим или, во всяком случае, отошедшим от дел. Всемогущий старец дребезжащим, будто из могилы, голосом долго расспрашивал молодого героя о здоровье, о благополучии его близких и дальних родичей, перечисляя всех по именам, поинтересовался почему-то, давно ли он видел Руслана, и постепенно довел Каху до такого состояния, что терпение того лопнуло. Хрупкое самолюбие абрека было уязвлено бессмысленным старческим зудением. Наплевав на этикет, он прервал сладкоуста:

— Зачем много говорить, отец? Можешь помочь, помоги. Извини, я очень спешу.

Ибрагим Шалвович воспринял его грубость сочувственно:

— Куда спешишь, сынок? Зачем спешишь? Приезжай ко мне, дорогим гостем будешь. Отдыхать будешь.

Каха знал, как отдыхать со стариками: ни водки, ни шлюхи — одни умные речи, в которых он не понимал ни черта. А главное, все речи с подковыркой, с намеком на его, Кахину, не праведную жизнь. Да простит его Аллах, неужто водка и шлюха, — что он изредка себе позволял, — не уравновешивают на весах судьбы все его остальные деяния, совершенные во славу пророка? Тот, кто денно и нощно занят прополкой сорняков и очисткой гнилых колодцев, не может всегда оставаться трезвым. Никто на трезвую голову не выдержит той мерзости, какой довелось наглотаться Кахе. Смешно на это рассчитывать.

Он вежливо отклонил приглашение и уже собирался повесить трубку, когда старец вдруг вспомнил, зачем звонил. Предложение было очень лестное и уврачевало томящуюся Кахину душу. Старик пообещал объявить всесоюзный розыск по схеме "Молния", что дозволялось лишь в случае, если на кону стояли миллионы, либо речь шла о личных интересах сановников высшего звена. Предполагалось, что эти интересы и благополучие родины — одно и то же. Каха втайне сомневался в этом постулате, хотя во всем мире, и в исламском, и в христианском — такое положение рассматривалось как догма, не подлежащая обсуждению.